Это случилось в первое послешкольное лето. Ничего еще в жизни было определено. И одноклассники мои пока не разлетелись в разные края в поисках счастья. Мы по привычке держались вместе. Вечерами засиживались у кого-нибудь допоздна. Делились планами и мечтами или бегали все вместе на летнюю танцплощадку, упиваясь свалившейся на нас свободой. Было на душе хорошо, тревожно и радостно… Расставались с неохотой. Знали, что через несколько недель разойдутся наши пути-дороги и, быть может, навсегда.
  - А ты куда? - спросила я как-то Петьку, который все отмалчивался, когда мы шумно обсуждали предстоящие экзамены в институт.

   - Никуда. Здесь остаюсь. В своей деревне.

   Ребята загалдели, стали убеждать его идти учиться дальше. У Петьки аттестат был лучше, чем у многих из нас. Но он послушал, улыбнулся и сказал:

   - Должен же кто-то и землю пахать…

   Петр учился с нами с восьмого класса. В их деревне десятилетки не было. Жил в интернате. В деревню свою наведывался по выходным. Высокий, кареглазый, с гривой кудрявых светлых волос, он был предметом обожания многих девчонок. Но он выбрал меня и ходил повсюду за мной как тень, был вхож в нашу семью и пользовался авторитетом моей мамы. Я же относилась к нему как к брату, не больше.

   Как-то вечером примчался он ко мне на новом мотоцикле. Отец ему сделал подарок в честь окончания школы, и гонял он на этом подарке так, что дух захватывало.

   - Поехали на свадьбу. - сказал он, снимая защитный шлем и вороша взмокшие лохмы, когда я выбежала к нему за ворота, услышав рев его драндулета, - Сестра моя, Галя, замуж выходит, тебя приглашала…

   Никогда еще мне не приходилось быть на свадьбе. Очень хотелось поехать, да мама моя заартачилась. Она все еще не могла свыкнуться с мыслью, что дочь настолько выросла, что может не только присутствовать на свадьбе, но и стать ее главным действующим лицом.

   - Во-первых, - сказала она, - поверь мне - ничего хорошего ты там, кроме пьянки и драки не увидишь. Во-вторых, не хочу, чтобы ты оставалась на ночь у чужих людей в незнакомом месте. А в третьих, хватит гулять. Садись  и занимайся. Экзамены на носу.

   И не видать бы мне этой свадьбы, если бы в гостях у мамы не была ее родственница, к которой мама немного прислушивалась.Та увидела мое расстроенное лицо и вступилась за меня.

   - Да отпусти ты ее. От всего не убережешь, возле себя всю жизнь не удержишь. Когда еще погулять, если не в восемнадцать лет?..

   Мама еще немного посомневалась в моей моральной устойчивости, но тетя Валя и тут ее урезонила:

   - Ты на лицо ее посмотри. С такими глазами дурных поступков не делают. Сразу видно, что существо хоть и молодое, но мыслящее...

   Мать послушала, потеплела и сдалась.

   - Ладно, поезжай. Но ты, Петр, смотри, несешь за нее полную ответственность. Если хоть волос упадет с ее головы - не сдобровать тебе!

   Расцеловав на радостях обеих женщин, надев свой новый сарафан с подсолнухами, я уселась сзади на мотоцикл, и мы полетели в Петькину деревню.

   Солнце уже садилось, когда мы добрались до места. У ворот Петькиного дома толпился народ, а в избе яблоку негде было упасть. Петькина мать встретила нас у порога. Обняла сына, на меня посмотрела внимательно и ласково, проводила нас к столу.

  - Садитесь, дети поближе к молодым.

  Жених с невестой сидели во главе стола, держались за руки и о чем-то разговаривали, глядя друг другу в глаза. Гости пили, ели и потом, словно спохватываясь и вспоминая, зачем собрались, кричали «горько». Тогда молодые вставали, невеста поправляла фату с восковыми цветами, и они долго целовались.   

   - Раз, два, три…- орали охмелевшие гости.

   Рядом с Петькиной матерью стоял высокий и ладный мужчина.

   - Отец, наверное, - подумала я. Хотела спросить об этом Петьку. Да тут заиграла музыка, и он потащил меня в круг.

   - Стоп! - раздался голос за спиной, и чья-то рука больно вцепилась мне в плечо. - Кто такая городская?!

   Я обернулась и увидела полную краснощекую бабу с рюмкой водки в руке. Не зная, как ответить, я растерялась.

   - Тетя Маня, здравствуй, моя хорошая, - сказал  Петька обнимая ее и вместе с тем чуть отодвигая от меня. - А я и не знал, что ты приехала. Как живется-можется?

   - Живется хорошо, можется плохо, - не полезла за словом в карман тетка. - Да ты не финти. Дай на твою девку посмотреть, - и бесцеремонно втолкнула меня в круг.

   Гости разом замолчали и уставились на меня, как на доисторическое животное. А Маня, отступив назад, чтобы разглядеть получше, продолжала разглагольствовать вслух.

   - Ну, Петро, молодец! Отхватил себе цацу - нету слов! Кожа, кости и ноги! Не девка - оглобля! На своих деревенских не смотришь, а они гляди, какие все ядреные - кровь с молоком! - кивнула она в сторону невестиных подруг. -  Не нашего это поля ягодка, сынок. Не туды гребешь …

   У меня от такого публичного позора даже слезы из глаз брызнули. Не помня себя от обиды и унижения, я выбежала  в сени.

   - Ты что, Маня, белены объелась? - заорал на нее Петька и ринулся вслед за мной. 

   Я стояла в темном углу и давилась злыми слезами. Мама была права -незачем мне было сюда ехать…

   Петька подошел и погладил меня по волосам, как маленькую.

   - Не обижайся ты на нее. Все здесь ее характер знают. Она баба хорошая, только с придурью немного. Да и выпила, видать, немало… Пойдем к гостям.

   Пересилив обиду, я подала ему руку, и мы вошли в дом. Хотела было проскользнуть мимо своей обидчицы, да не тут-то было.

   - Да ты, никак, обиделась на меня, девка? Я же пошутила. Прости уж ты меня дуру деревенскую неотесанную. Забудь, иди к молодым. Гуляй, пей, пляши! Племянницу сегодня замуж отдаю!

   Я посмотрела на ее румяное добродушное лицо и улыбнулась. Обида прошла. Маня усадила нас рядом с невестой.

   - Ну, ребята, выпьем за молодых!  

   От рюмки вина у меня чуть закружилась голова и разлилось тепло по телу. Вокруг вдруг стало хорошо и уютно. И Петькину руку я из своей не убрала. Мне сейчас даже нравилось ощущать тепло его ладони. Потом заиграл баян. Гости кинулись в пляс. В избе стало шумно, тесно и душно. Мы вышли во двор подышать. Там было пусто и тихо. В небе горели яркие звезды. Воздух казался густым от запаха июльских трав и пьянил не хуже вина.

   Петька,осмелев, обнял меня за плечи.

   - Ты что?.. - спросила я, чуть остраняясь.

   - Ничего, - выдохнул он еле слышно. - Хорошо-то тут как… 

   Хотел еще что-то сказать, да вдруг увидел за углом чью-то тень и замолчал, прислушиваясь. Я тоже напрягла слух. Кто-то тихо и горько всхлипывал за сараем.

   - Подожди здесь, - изменившимся голосом приказал Петр и исчез в темноте. 

    Я постояла одна, пытаясь разглядеть силуэты и понять, что там происходит и кто плачет один в ночи.

   - Настасья там, Петра твоего мать, - сказал вдруг женский голос за спиной. Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. Это Маня так тихо спустилась с крыльца, что я и не услышала.

   - Почему она плачет? - удивилась я, потому что видела какой веселой она была за столом.

   - Петькиного-то отца знаешь? - почему-то сердито спросила она.

   - Видела… Он высокий, красивый такой…

   - Вот-вот, красивый… - усмехнулась Маня. - На красоту-то и позарилась сестренка моя. Будто околдовал он ее. А то, что на десять годков он моложе ее, понять не хотела. Отговаривали мы ее, да никого она слушать тогда не хотела. Жили поначалу тихо,  двоих вот детей народили. А потом как начал гулять - не остановишь… - Она тяжело вздохнула. - Да ладно бы гулял только. Бьет ведь он ее, горемычную. Трезвый еще ничего, а как выпьет, так руки распускает. Вот и сейчас оплеушил ее ни за что, ни про что. Хорошо Петр подрос, заступается. А сегодня народу много, не доглядел…

   Мы помолчали.

   - А что оглоблей тебя назвала, не журись. Девка ты ладная, но ведь не пойдешь за Петра, по всему видно. Ты уж голову ему зря не морочь. Нам и этой беды хватит, - кивнула она в сторону сарая.

   Петька вышел из темноты с матерью, обнимая ее за плечи. Маня увлекла ее в дом, где надрывался баян и пелись пьяные песни.

   - О чем с Маней беседовали? - нарочито бодрым голосом спросил он.

   - О том, как довести свою фигуру до местных стандартов, - усмехнулась я.     

   Он  невесело улыбнулся  мне в ответ.

   … Свадьба стала затихать только к утру. Мать постелила нам на сеновале, кинув две подушки и одно одеяло. В доме разместились приезжие гости. Петя посветил мне фонариком:

   - Ты тут укладывайся, я быстро…

   Не раздеваясь, я нырнула в сладкое душистое сено.

   В доме еще были слышны чьи-то пьяные голоса. Потом мне почудился звон битой посуды. Закричала, заплакала женщина. Хлопнула дверь, и завозились на крыльце. Я услышала треск сломанной перилы и Петькин рвущийся от ярости голос: «Я убью тебя, если ты ее еще хоть раз пальцем тронешь, слышишь?!» 

   Опять возня на крыльце, сдавленный мужской вопль, стук двери.  И тишина…

   - Это он с отцом, - догадалась я. - О, господи, зачем только я поехала!…

   Натянула на голову одеяло, чтобы отгородиться от чужих забот и боли, свернулась калачиком, вжалась в сено. Только бы уснуть немного, а утром скорее домой , к маме…

   Петька пришел минут через двадцать и лег поверх одеяла. Я затаила дыхание, сделав вид, что сплю, а потом и в самом деле уснула. Разбудил меня заполошный утренний петух и Петькина рука. Она неумолимо ползла вверх по моему колену.

   - Петь, - сказала я сквозь сон, - убери руку. Не бери грех на душу. Ты  маме моей обещал, она тебе меня доверила. И вообще я спать хочу, а ты меня будишь…

   Рука замерла. Он тяжело вздохнул и повернулся ко мне спиной. Я снова уснула.

   Утром , чуть солнце взошло, гости снова хлынули во двор. У ворот заголосила гармошка. Я проснулась. Петьки рядом не было. Спустилась с сеновала, умылась у колодца, пригладила волосы и пошла в дом искать  Петра. Все сидели уже за столами, а мать хлопотала возле, подавая закуску.

   - Садись, поешь, доченька, - сказала она мне, немного отворачивая лицо от света. Под глазом у нее была свежая ссадина. - Вон, возле Гали местечко есть.

   Я протиснулась к невесте. Она все еще была в белом, только уже без фаты.

   - А где Петя, - спросила я ее. - Как в воду канул, я уже везде искала…

- Да сиди, - успокоила она, - найдется. Куда он от тебя

денется. -  И засмеялась, обнимая мужа.

   Мне  вдруг стало одиноко и обидно. Привез меня и бросил тут одну среди чужих людей. Никому до меня дела нет. А мне домой надо ехать, там мама уже беспокоится.

   Я не стала ничего есть, выползла из-за стола и решительно пошла на автобусную остановку. Там было пусто. По расписанию автобус должен быть только через полтора часа. Я села на скамейку и стала ждать.

   День обещал быть жарким. С самого утра нестерпимо пекло. Хотелось пить и есть. Я жалела, что сбежала со свадьбы голодная. Сидела на солнцепеке и чертила ногой круги на мягкой, как мука, придорожной пыли и злилась на весь мир: на себя, на Петьку, на тетю Маню и даже на свою маму, которая отпустила меня черт знает куда…

   Вдруг из переулка с треском и шумом выскочил Петькин мотоцикл. Он резко тормознул и остановился у скамьи.

   - Сидишь? - зло спросил он.

   - Сижу!

   - Куда, если не секрет, направилась в такую рань?

   - Домой, к маме! - ответила я с вызовом.

   Он посмотрел на меня длинным уничтожающим взглядом. Я вдруг  заметила, как он сильно сейчас похож на отца и почему-то испугалась.

   - Никуда ты не поедешь, - заявил Петька. - Я тебя привез - я тебя и на место доставлю. Только не сейчас, а вечером… - Он слез с мотоцикла и близко подошел ко мне. От него пахнуло водкой.

   - Если ты с утра в таком состоянии, то представляю, что с тобой будет к вечеру. - сказала я, отстраняясь.

   Петька сел рядом.

   - Да, я выпил. Потому-что были причины. И потом я тебе сказать хотел, да не смог вчера вечером. А сейчас скажу, хочешь?

   - Хочу.

   Он помолчал, собираясь духом. Руки у него дрожали.

   - В общем… Выходи за меня замуж!

   Как снег на голову. Я ожидала какого угодно признания, только не этого.

Даже смешно стало.

   - Ты что, перебрал?!

   - Может быть, - согласился Петька.

   - А немного ли будет - две свадьбы на одну семью? - засмеялась я. Ты что, всерьез задумал на мне жениться? И что я тебе отвечу, как ты предполагаешь?

   - Думай, я жду.

   И меня понесло.

   - Да что тут думать - жених красавец. Богат, как Иван-царевич. В каком дворце жить будем? В этом?

   Я ткнула пальцем в сторону покосившейся избушки. - А спать? На полатях? Ты, конечно, трактористом будешь. А я кем? Передовой дояркой! Потом, как у вас тут водится, ты будешь пить и под пьяную лавочку меня бить, как отец бъет твою мать. Хорошенькое будущее у меня. Перспектива хоть куда…

   - Замолчи! - заорал Петька, - Я понял! Не надо больше ничего говорить, ради Бога! - Он сорвался со скамьи, вскочил на свой драндулет и исчез в клубах пыли.

   Я опять осталась одна. Почему-то было стыдно за свои слова и мучительно жаль Петьку. Даже плакать хотелось.

   Тем временем народ стал потихоньку собираться. Уже совсем скоро должен быть автобус до города. Я сидела и терзалась сомнениями: то ли вернуться и разыскать Петьку, объяснить ему все по-хорошему, то ли плюнуть на все и поехать домой.

   А людей на остановке прибывало и прибывало. Они собрались в кружок возле только что подошедшей женщины. Она возбужденно о чем-то рассказывала и все время показывала рукой в сторону большой дороги. Судя по лицу, новости ее были невеселыми.

   Мне стало любопытно и я подошла поближе.

   - Что случилось? - спросила я у старушки, утиравшей слезу концом головного платка.

   - Беда, девонька. Парень наш деревенский      на мотоцикле разбился. Петрушка, Потаповых сын. Свадьба у них сегодня, поди слышала…

   Что-то разорвалосьу меня в груди. Я оттолкнула от себя старушку и рванулась за тот поворот, куда совсем недавно уехал Петька, на ходу сбрасывая босоножки, чтобы быстрее бежать.

   Петька лежал  на дороге, широко раскинув руки. На обочине, обнявшись и заходясь в рыданиях, сидели Петькина мать, тетя Маня и сестра в белом свадебном платье. Я подошла к нему поближе, уидела тоненькую струйку крови у рта. Схватила воздух, хотела закричать, да не смогла. Так и застыла под палящим солнцем, босая, длинноногая в веселом сарафанчике с подсолнухами…  Ни дать - ни взять: оглобля-оглоблей.

* * *

   Никто и не предполагал, что некоторым предметам в этой городской квартире выпадет тяжкая доля и дальняя дорога. В один прекрасный день в контейнер были загружены коробки с посудой, постельным бельем  и одеждой. Бережно уложены ящики с книгами. Большого богатства в доме

никогда не было, но все же к некоторым вещам по разным причинам  у хозяев была особая нежность, потому только и попали они в багаж. Валенки положили туда совершенно случайно. Они пылились на антресолях два года с тех пор, как Григорий принес их с работы. Он работал программистом в наладочном управлении, где каждому работнику, независимо от ранга,  полагались валенки. На Урале этот вид обуви в трескучие морозы был просто необходим. Но последние зимы выдались на редкость теплыми, и

про валенки как-то забыли.

   В день, когда загружали багаж, собрались у Григория почти все университетские друзья, пришли даже те, с которыми не виделся несколько лет. Лифт, как всегда, не работал. Ящики выносили на руках с восьмого этажа. Пианино Григорий ребятам не доверил. Его потихоньку волокли

грузчики, на каждом пролете делая передышку. Когда загружали его в машину, Григорий подумал, что, наверное, не стоил старый инструмент стольких мук. Он и раньше был против того, чтобы этот музыкальный гроб ехал в Израиль,  да жена встала на дыбы: младший сын учился в музыкальной школе и подавал надежды. Он махнул рукой и не стал настаивать на своем. И так слишком тяжко давался этот отъезд. Словно с живого кожу сдирали, так болезненно он переживал все происходящее сейчас.

   Григорий старался не подавать виду, что его страшит будущее. И друзья помогали ему весело, словно он переезжал в другую квартиру, а не в другую страну.

   Он стоял возле машины, на минуту задумавшись, когда сверху засвистели ребята.

   - Эй, Гришка! - крикнули ему с балкона. - Забыл кое-что! Держи!

   С восьмого этажа на него свалились большие черные валенки. Он засмеялся, подобрал их и отдал грузчикам. Те тоже похихикали и сунули их под пианино для большей устойчивости.

   Багаж прошел таможню довольно быстро. У таможенников глаз наметанный. Сразу поняли, что ни золота, ни бриллиантов среди таких вещей не спрятано, а с самих хозяев кроме поллитры, все равно взять нечего. Контейнер с багажом  вскоре был погружен в вагон и тащился от Урала до

самого Черного моря по железной дороге, а потом был доставлен на корабль, и поплыл себе в Хайфу...

   Григорий по наивности свой надеялся получить багаж сразу же по приезде в Израиль, тем более что отправил его на два месяца раньше себя. Но таких, как Григорий, в ту осень оказалось слишком много. Багаж благополучно прибыл в Хайфу, там его поместили на склад, так как хозяев еще не было в стране. Потом на этот склад таким же образом поступили другие контейнеры, и багаж Григория стал недоступен. Забрать его можно было лишь тогда, когда будет разобран впереди стоящий груз.          

   Так прошел ровно год. Григорий после долгих и мучительных поисков   нашел работу по специальности. Платили мало, но все же лучше, чем за мытье посуды в ресторане. По этому поводу он всегда шутил, что зарплата у него хорошая, но маленькая. Жена, всегда любящая порядок и уют,  давно благоустроила съемную квартиру. В то время в городе, где они поселились, было еще мало русских. Соседи окружили их заботой и вниманием, несли в дом кто что может, чтобы помочь наладить быт. Когда семья получила извещение о получении багажа, здесь все необходимое уже было. Не хватало только книг, которые  всю жизнь окружали Григория. Однако это известие всех  взбудоражило. Дети умирали от нетерпения, так  хотелось им покопаться в вещах, знакомых с рождения.

   И вот багаж доставлен и даже разгружен. Ящики, коробки и узлы стоят у порога.

   - Все? - спросил Григорий у грузчика.

   - Нет, еще что-то есть, - ответил он и положил на пианино черные валенки.

Григорий вдруг просиял, бережно взял их в руки и прижал к груди.

  - Что это? - спросил израильтянин.

  - Валенки, - радостно улыбаясь сказал хозяин. - Я не знаю, как это будет на иврите. Это как сапоги, их носят в России по снегу в морозы…

   - Но здесь не бывает снега, - пожал плечами грузчик и ушел в теплую душную черную ночь.

   О, с каким наслаждением они разбирали багаж! Как радовала их каждая мелочь, напоминавшая о прошлом! Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Жена расставляла на кухне посуду и всхлипывала над каждой тарелкой. Потом не выдержала, бросилась на диван и разрыдалась в

подушку. Григорий не стал ее утешать. Пусть выплачется. Дети по очереди прогуливались в больших теплых валенках по мраморному полу. Было им

смешно и весело. Израиль они приняли душой и сердцем. После холодного, голодного и серого Урала жизнь здесь казалась им нескончаемым праздником. Море, вечное солнце и тепло, вкусная еда,  добрые отзывчивые люди - что еще  надо? Мамины слезы они  все равно понять были не в силах, поэтому Григорий на их вопрос, почему она плачет, всегда отвечал коротко:

«Скучает». Он бы и сам иногда поплакал, да не умел. А вот валенки эти, что шутя бросили друзья в багаж, разбередили душу и выжали вдруг из сухих глаз соленую влагу. Григорий отвернулся, чтобы кто-нибудь ненароком не увидел его слабость.

   - Папа, папа, а теперь ты надень! - затеребил его младший сын Алешка. - Он приволок  валенки и поставил их рядом с отцом. Григорий как бы нехотя присел на стул, не спеша сунул ноги в валенки, а потом встал и прошелся по комнате, притопывая и напевая:

Валенки, валенки,
Не подшиты, стареньки….

  Нелепо выглядел он, почти голый, в одних коротких шортах,  в этой русской зимней обувке,  даже жена перестала всхлипывать, и, улыбаясь, грустно смотрела на него с дивана. Потом поднялась с места, взяла Григория под руку и затопала рядышком :

Чем подарочки дарить,
Лучше валенки подшить
Валенки, валенки,
Ох да, не подшиты, стареньки!..

   От песни ли, от старых ли милых вещей, а скорее всего, от валенок этих,  сердце у Григория в этот вечер встало на свое прежнее место. Они улеглись спать довольно поздно, несмотря на то, что завтра надо было вставать ни свет - ни заря кому - на работу, кому - в школу, а кому - в садик.

   Григорий не гнал в постель расшалившихся детей, не торопил жену Лену, которая, сидя по-турецки на полу, разглядывала их старые студенческие фотографии, не спешил сам, обстоятельно расставляя на полках долгожданные книги. Ему хотелось продлить этот вечер, растянуть его надолго, на всю оставшуюся жизнь. Он боялся спугнуть давно забытое душевное равновесие, которое он потерял со дня своего отъезда в Израиль. Когда, наконец, вещи и книги были расставлены по местам, старший сын подошел к матери, обнял ее за плечи и сказал с вопросительной надеждой:

   - Вот теперь мы дома, правда, мама? 

   Она проглотила колючий комок в горле и согласилась.

   - Правда, сынок…

   Прошло время, и про валенки просто забыли. Так лежали они без надобности под кроватью в  спальне Григория, завернутые в большой полиэтиленовый мешок.

   Все текло своим чередом, но все-таки не приживались они с женой в Израиле. Лена страдала от жары и у нее начались проблемы со здоровьем. И хотя работа у нее была не тяжелая, она приходила домой измотанная,  усталая, и ко всему безразличная. Глядя на нее, Григорий постоянно ощущал чувство вины. Как-то она сказала ему:

   - Я как тот цветок, который посадила в горшок еще в прошлом году.

Видишь, он не погибает, листочки у него зеленые, а не растет нисколько. Я и землю  меняла, и удобрениями поливала, а он сидит себе, не пускает корни. И жить - не живет, и умирать - не умирает…

   Началась дождливая зима. Вечерами вся жизнь в квартире сосредоточивалась у электрического обогревателя. Дети все время жались к нему, возле него смотрели телевизор и делали уроки. Лена мерзла и куталась в старую пуховую бабушкину шаль. В спальне от сырости  позеленели углы. Однажды Григорий, придя с работы домой, застал жену на кухне в валенках.

   - Что дуришь-то? - засмеялся он.

   - Я не дурю, мне холодно, ноги постоянно мерзнут.

   На следующее утро Григорий пошел в Канадское консульство и заполнил анкету на эмиграцию…

   В один из субботних дней Григорий объявил домочадцам, что в их доме будет гость. Вечером в дверь постучал старик лет восьмидесяти.

   - Меня зовут Адам, - представился он. - Извините, в гости к вам напросился.

   За чаем Григорий рассказал, что он познакомился с Адамом по дороге с работы, когда ехал домой из Тель-Авива на автобусе. Их места оказались рядом. Заговорили, и старик без труда угадал, из какой страны его собеседник, и даже точно определил, откуда тот родом.

   - Говор у него уральский, - пояснил с улыбкой Адам. - Я обрадовался ему, как родному, потому что пришлось мне в годы войны там жить. Не успели мы тогда свою беседу до конца довести, вот муж твой и пригласил меня в гости, ты уж извини, гиверет, -  сказал он Лене.

   Говорил Адам по-русски совсем даже неплохо, хотя был выходцем из Польши, где прожил до войны. А потом в Польшу пришли немцы, и он, спасая свою молодую семью, бежал в Россию. Там по приказу Сталина его сослали на Урал, на лесозаготовки. Поселили их в небольшом городке. Адам валил лес, а жена, Ванда, с утра до вечера шила, потому что руки у нее были

золотые. Зимы на Урале лютые, снежные, а у него на ногах ботинки с обмотками. Придет с работы - ног не чует, аж волком воет, когда отходить начинают. Местные бабы пожалели приезжего поляка и принесли ему в дом валенки. Были они хоть и не новые, несколько раз чиненые, да только тепло в них было, как в печке. Четыре зимы одолел он в тех валенках.

   Когда закочилась война, и Адам получил разрешение на возвращение домой, ехать было не к кому - все его родственники погибли в Польше. Он не поехал назад, а решил поискать счастья в Израиле.

   - И нашли? - спросила Лена.

   - Нашел. - твердо сказал старик. - Я эту страну собственными руками по кирпичику строил, поэтому мне тут каждый камешек дорог. Тоже не сладко пришлось, да только грело нам с Вандой сердце то, что здесь детей наших и внуков никто «жидовскими мордами» не назовет.

   Тихо сидели за столом дети, Лена в раздумьи помешивала чай, и ложка тихо звякала о края чашки…

   - Интересная вещь эта наша жизнь, - заговорил снова Адам. - Вот и холодно было в ваших краях, и голодно. А вспоминаю сейчас об этом, как о самом прекрасном времени! Может, от того так кажется, что были мы с Вандой молоды?.. Какие там у вас леса, озера, сколько ягод, грибов разных! И люди хорошие, добрые, - совсем неиспорченный народ, как дети… Где еще есть такие места - не знаю. Никогда не забуду я про эти валенки. Без них мне не выжить бы было. Хорошая это обувь. Сейчас бы где такие раздобыть?..

   - А зачем  вам здесь валенки? - удивился Алешка. - Тут и без валенок тепло.

   - Э, мотек, - вздохнул старик, - ты здесь сколько зим прожил?

   - Две, - ответил за него Володька.

   - А я сорок две. Эта сырость зимой не для моих старых ног. Видно, хорошо подморозил я свои ноженьки на вашей земле. Ломит их всю зимочку, не дают уснуть по ночам. Лежу и думаю: «Вот надеть бы сейчас те валенки, согрелись бы мои ноги и перестали болеть».

   - На улице в них нельзя гулять по дождю, - рассудил Алешка, - они же мокрые станут.

   - Ну ясное дело, - сказал Адам, - не стал бы я носить их на улице, а дома бы все-равно стал надевать.

   Лена вдруг подозвала Алешку и шепнула ему что-то на ухо. Мальчик исчез в спальне и через минуту появился с пакетом в руках, из которого торчали голенища валенок.

   - Ты, дедушка, примерь, может, тебе эти подойдут?

   Дед растерялся от неожиданности и посмотрел на Григория и Лену, как бы спрашивая разрешения. Те кивали ему в ответ одобрительно, давай, мол, примеряй. Тот просиял так, словно ему для полного счастья именно этих валенок и не хватало, неспеша разулся, сунул ноги в теплые черные валенки и от удовольствия даже топнул ногой. Валенки пришлись Адаму как раз в пору…

   Еще через полгода вся семья переехала в Канаду. Зима в тех местах, где они поселились, была хоть и снежная, но слишком мягкая, и валенки все равно бы здесь никому не пригодились. На улице лежал размоченный солью мокрый снег, а в их доме всегда было тепло и сухо и  повсюду росли комнатные цветы.

   Вспоминая иногда эту историю с валенками,  Григорий думает о том, что у вещей, как и у людей, тоже есть свое предназначение и своя судьба...

   Адам иногда пишет им письма в Канаду. Он очень жалеет, что они покинули Израиль, но желает им счастья и бесконечно благодарен за валенки, потому, что с тех пор у него зимой совсем не болят ноги.